Тезис о том, что при вступлении в систему страхования принципу субъективизма была придана нормативная форма, а в ходе процедуры для принятия решений использовались неформализованные в документах данные
В общем-то, представители Банка России и не отрицают, что субъективизм в деятельности Банка России имел и имеет место. Публично это признано не только в статьях Геннадия Меликьяна и Дмитрия Тулина, но и, например, в выступлении Алексея Симановского (члена совета директоров ЦБ. -- Ъ), которое имело место на ежегодном совещании представителей коммерческих банков с представителями Банка России в санатории "Бор". Но вот выводы из этого факта делаются прямо противоположные тем, которые должны бы из него следовать. Так, например, Геннадий Меликьян видит в этом применении субъективизма положительный эффект, поскольку "большинство банков существенно улучшили свою работу и внутреннюю организацию". Дмитрий Тулин возводит субъективизм в ранг осознанной политики, как это уже указывалось выше.
В чем, на мой взгляд, глубинная неправота лиц, которые отстаивают принципы революционного правосознания и чрезвычайной юстиции, т.е. необходимость отсутствия правовой формализации в действиях надзорного органа? Неправота эта состоит в том, что те люди, которые готовы применять меры чрезвычайной юстиции к кому угодно, не допускают их применения по отношению к самим себе. Когда в 1934 году товарищу Сталину потребовалось предпринять чрезвычайные "надзорные меры" по отношению к населению страны, ЦИК СССР принял постановление, предписывающее дополнить уголовно-процессуальные кодексы союзных республик новыми положениями, руководствоваться которыми было необходимо при расследовании дел о терроризме. Положения были такие: 1) следствие по этим делам заканчивать в течение 10 дней; 2) обвинительное заключение вручать обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; 3) дела слушать без участия сторон; 4) обжалования приговоров не допускать; 5) приговор к высшей мере приводить в исполнение немедленно по его вынесению. Опять же, повторюсь, если внимательно прочитать мой доклад, предъявленный на слушаниях, то окажется, что все эти принципы с пугающей точностью воплощены в надзорной практике Банка России, в том числе и расстрел на месте (сверхзвуковой отзыв лицензии).
А теперь вопрос. Вот интересно, поступились ли принципами прошлые и настоящие руководители надзора, если бы в их дверь постучался прокурор, в портфеле у которого находился бы Уголовный Кодекс 1922 года и Уголовно-процессуальный Кодекс 1934 года? Действительно ли они не потребовали бы гласного и открытого процесса, суда, адвокатов, изучения доказательств, а полностью положились бы на мотивированное суждение прокурора, вооруженного такими замечательными нормативными актами от 22-го и 34-го годов и его оперативные данные?
Если кому-то покажется аналогия слишком вольной (а я так не считаю), то извольте более близкую к нашим процедурам, в которых мы прямо связаны с руководством Банка России. Вы (руководители надзора) принимаете банки в систему страхования, а мы (депутаты) назначаем на должности членов совета директоров Банка России. Вы исходите из того, что вы можете выносить решения о судьбе банков, не обращая внимания на формальности: доказанность вины, объективность доказательств, гласность и открытость процесса. Хорошо. Как должны были бы поступить депутаты, если бы они руководствовались такими же принципами при принятии своих решений относительно сотрудников Банка России? Ну например, в прессе прозвучали обвинения некоторых руководителей надзора в том, что они брали взятки при вступлении банков в систему страхования, следовательно, они являются коррумпированными лицами. С точки зрения, которую вы с таким жаром отстаиваете, этого вполне достаточно для того, чтобы вынести отрицательное заключение о возможности замещения соответствующим лицом должности члена совета директоров Банка России. Выскажи кто-либо из депутатов такого рода мотивированное суждение, вы наверняка напомнили бы нам о существовании презумпции невиновности и были бы абсолютно правы. Именно потому, что депутаты хорошо знают значение этого принципа, никто из них и не думал вменять в вину сотрудникам Банка России голословные утверждения, почерпнутые из газетных публикаций. В комитете банковского надзора, увы, приняты иные принципы.
Тезис о незаконности борьбы Банка России с легализацией и сомнительности права отзыва по этому основанию лицензий у банков
В зачитанном на слушаниях докладе указывалось, что Банк России с точки зрения законодательства о борьбе с отмыванием, незаконно присвоил себе права в этой области. Кроме того, указывалось: право отзыва лицензии по основаниям нарушения банками законодательства о борьбе с отмыванием интегрировано в законодательство очень противоречиво. Такое состояние законодательства выносилось на обсуждение. Дискуссия же развернулась почему-то на тему: должен ли орган банковского надзора заниматься борьбой с отмыванием денег? Дмитрий Тулин именно этим вопросом начинает свою большую статью, а Сергей Игнатьев только этому вопросу уделяет внимание в своем выступлении на слушаниях. Здесь надо вполне определенно сказать, что вопрос этот риторический и совершенно умозрительный, так как законодательство уже содержит на него ответ -- Банк России не должен заниматься этим вопросом, есть специальные ведомства для этого предназначенные. Сегодня вопрос стоит в плоскости исключения противоречий в законодательстве, связанных с регулированием этого вопроса, а вовсе не в сфере необходимости его решения. Я хочу это недвусмысленно подчеркнуть, поскольку втягиваюсь в обсуждение некоторых аргументов моих оппонентов не с целью отстоять законодательно закрепленную точку зрения -- она в этом не нуждается -- а с целью ответить на ряд выпадов, сделанных в неприкрыто двусмысленном тоне.
Прежде всего удивляет градус эмоционального и интеллектуального напряжения в отстаивании необходимости для Банка России быть основным звеном в борьбе с легализацией. Можно подумать, будто надзорному органу предлагают не устранить некоторые противоречия в законодательстве, а принуждают расстаться с честью и достоинством. Можно понять переживания Макара Нагульнова, когда его неправомерно исключали из партии: "Мне жизня теперь без надобностев, исключите и из нее...", ну а в этом то случае чего так волноваться? Ведь в Банке России же нет таких лиц кому "жизня" будет без "надобностев" если они перестанут осуществлять незаконную практику.
Далее, следует указать что при разговоре на эту тему руководство Банка России применяет такие термины как "фиктивные операции" (Сергей Игнатьев), "сомнительные операции" (Дмитрий Тулин), которыми они обозначают такую реальность, которая не является ни преступной, ни даже правонарушительной. Вот это и есть, пожалуй, самое вопиющее проявление революционного правосознания, о котором здесь идет речь. То есть руководители Банка России считают эти операции фиктивными и на этом основании полагают правильным отзывать у банков лицензии. При этом ни закон, ни кто-то другой так не считает. Точно также размышляет и Дмитрий Тулин, только называя эти операции сомнительными. "При идентификации банков, которые сознательно в сговоре с клиентами занимаются сомнительными операциями, органу банковского надзора практически невозможно совершить ошибку -- слишком все просто и очевидно. Главная сложность у Банка России здесь возникает с поиском правовых аргументов для закрытия банков". Каков юридический слог!
Итак, есть операция банка, которая по законодательству не является правонарушением или преступлением. Эту операцию банк совершает по требованию клиента, что является его обязанностью. Банк России хорошо понимает, что все это ненаказуемо. И именно по этой причине он начинает искать основания для отзыва лицензии на осуществление банковской операции. Как-то рационально объяснить эту логику у меня нет никакой возможности, сказать просто нечего. Разве что имеет смысл порадоваться, что Генеральная прокуратура, время от времени проверяющая Банк России, не использует эту логику, а то осуществлять надзор за банками наверное уже давно было бы некому.
Теперь перейдем к содержательным вопросам, которые так любит руководство надзора. С точки зрения целей банковского надзора решающее значение имеет вопрос, является банк финансово устойчивым или нет. В этом плане председатель Банка России в своем выступлении на слушаниях сказал две взаимоисключающие вещи. Первое -- это то, что псевдобанк, который занимается проведением фиктивных операций (читай -- обналичкой), будет существовать вечно, потому что у него никогда не будет финансовых проблем. Второе -- эти банки обманывают государство (осуществляя законные операции), а значит, с такой же легкостью, они обманут и случайных вкладчиков, которые могут в них забрести, что представляет системный риск для банковской системы. Так есть риск или его нет?
Дмитрий Тулин, говоря об этой же проблеме, указывает, что банки, занимающиеся сомнительными операциями, подвержены повышенным финансовым, юридическим и репутационным рискам, но в чем конкретно состоит финансовый риск, отличающий именно эту категорию банков от другой категории, не раскрывает. Я хочу акцентировать внимание именно на этом моменте, потому что он является ключевым для понимания логики действий надзорного органа. Состоит он в том, что Банк России до конца не понимает: есть ли момент финансовой несостоятельности банков, которые подозреваются в осуществлении операций по обналичиванию денежных средств, и если есть, то в чем конкретно он состоит.
Далее. По данным Банка России, в 2006 году у 60 банков были отозваны лицензии на осуществление банковских операций. У 53 из них за нарушения закона о легализации, следовательно, по причинам формально не связанным с финансовой устойчивостью. Если мы допустим, что обналичивающие банки являются финансово нестабильными, то придется признать, что сотрудники Банка России неспособны это доказать, поскольку отзывают у них лицензии по основаниям, не связанным с финансовой нестабильностью (за нарушения 115-го закона). То есть необходимо признать профессиональную несостоятельность сотрудников надзорного органа.
Если мы допустим, что обналичивающие банки являются финансово стабильными, то тогда окажется, что лицензии отзываются у финансово стабильных банков за осуществление законных операций, что едва ли лучше предыдущего вывода. Есть такая пословица -- куда ни кинь, всюду клин. И клин этот образуется по очень простой причине. Банк России просто занимается не своим делом, пытаясь подменять своими действиями работу правоохранительных органов, налоговой службы, таможенных органов (все они упомянуты в докладе председателя Банка России).
Ну и что, победили таким образом обналичку? Вот последние данные Виктора Зубкова (главы Росфинмониторинга. -- Ъ) по этому поводу: он констатирует резкий рост числа банков, предоставляющих теневые финансовые услуги (выступление на IX-й Всероссийской банковской конференции, посвященной роли банков в борьбе с легализацией). А можно ли вообще прекратить обналичку таким образом? Думаю, что нет. Если человек во время совершения преступления дышал, то мы его должны наказывать за совершение преступление, а не за то, что он при этом дышал. Если мы будем наказывать за дыхание, то в круг наказуемых попадут все, кто это делал, а преступность останется нетронутой.
Теперь о том, что надо делать и как бороться с теневыми финансовыми потоками. Самое простое и очевидное, что просится в качестве панацеи в борьбе с этим злом -- это признать "обналичивание" денежных средств правонарушением или даже преступлением. Но полагаю, что эта мера как раз и будет из разряда "запретить дышать". Дело в том, что проблема всегда будет состоять в том, что невозможно провести водораздел между "нехорошим" обналичиванием и "хорошим", между "нашим" обналичиванием и "ненашим".
Выход в таких случаях всегда только один -- борьба с самим преступлением, а не сопутствующими ему добросовестными и законными действиями. Теневой финансовый поток где-то возникает и где-то оканчивается. В этих пунктах находятся организации, люди, материальные средства. Это и есть предмет для оперативной и следственной работы. Эти два пункта связаны с банком, который в целях борьбы с преступлениями выступает в качестве идеального информационного звена. В этом и есть его роль в деле борьбы с легализацией -- фиксировать информацию и предоставлять ее надлежащему органу. И уже дело правоохранительных органов -- грамотно реализовывать полученную информацию.
Тезис о необходимости выделения надзора из структуры Банка России
Этот тезис нашел самый живой отклик у моих оппонентов. Геннадий Меликьян считает, что для перемен нет подтвержденных практикой аргументов, а Дмитрий Тулин полагает, что выведение надзора из структуры Банка России явится апокалипсисом локального масштаба. Так есть аргументы или их нет? Думаю, что в ходе дискуссии их было высказано с избытком. Руководство Банка России показало и доказало, что идеологическую позицию, которую отстаивает Банк России в сфере надзора, можно выразить короткой фразой: мы карали, караем и будем карать банки незаконными методами за вполне законные операции и действия (помним итоговый счет 53 из 60).
Ситуация непонимания основ законности заходит настолько далеко, что Дмитрий Тулин, оправдывая действия Банка России, сравнивает двойные стандарты в действиях Банка России с двойными стандартами в деятельности американского правосудия 30-х годов прошлого столетия. Как известно, Аль-Капоне осудили не за осуществление теневых операций, а за неуплату налогов. Этим он находит оправдание действиям надзорного органа в международном опыте. Как-то странно, что Банк России любому проявлению со своей стороны субъективизма и произвола находит международно-правовое оправдание, неужели в западных правопорядках так плохо с обеспечением прав? В этом примере Дмитрий Тулин не видит самого главного: Аль-Капоне был осужден за реальное, а не мнимое преступление, одно из многих, которые он совершил, и единственное, которое сумело доказать американское правосудие. Банк России действует обратным способом, он карает банки за законные деяния, объявляя их незаконными.
Каков вывод? Созданная система надзора принципиально не видит различия межу законом и беззаконием, ее организационная структура "заточена" на применение неформальных методов борьбы с банками, а кадры обучены именно этим методам. Субъективизм, произвол, "двойные стандарты", коррупция признаются руководством Банка России (коррупция -- только бывшим зампредом, но тем ценнее признание). Субъективизм, произвол и "двойные стандарты" открыто возводятся на уровень официальной надзорной идеологии, и никаких проблесков отхода от этой политики не видно. Какие еще нужны аргументы для радикального реформирования надзора?
У революционного правосознания как принципа социальных отношений, который имел место в революционные и постреволюционные годы, есть родной брат -- принцип правового нигилизма, который в более спокойное время замещает старшего брата. Болезнь характеризуется глубинной ненавистью к праву, любым формальностям, неприятием юридических процедур, скрытностью и отсутствием гласности, желанием все решить так, как кажется правильным, а не как предписано законом.
Позиция суда
И, наконец, последнее. У Банка России есть "козырная карта" в поддержку собственной позиции -- это судебная статистика. Нет такого представителя Банка России, который в ходе развернувшейся дискуссии в подтверждения верности своей позиции не сослался бы на то, что судебная статистика по спорам с банками складывается в пользу Банка России. Надо же, когда это необходимо, вдруг дружно вспоминают о наличии регулярного юридического процесса, о доказательствах, формальностях и т.д. За этой гордостью скрывается такая позиция: если мы выигрываем большинство судов, то значит, действуем правомерно и добросовестно.
В этом пункте дискуссии, господа, я призываю оставаться взаимовежливыми, ибо как вы прекрасно понимаете, это не ваша заслуга, а наша недоработка. В ходе состоявшегося задолго до парламентских слушаний круглого стола на тему посвященную банкротству банков и становлению системы страхования вкладов (22.06.2006 г.), представителями судебной системы были вполне четко обозначены проблемы законодательного регулирования, которые мешают эффективному восстановлению справедливости в делах об отзыве лицензий и вступлении в систему страхования вкладов. То есть нарушение принципа справедливости зафиксировано объективно как представителями научных кругов, так и практикующими судьями. К нынешнему моменту мнение юридической общественности вообще и судейского сообщества в частности по этой теме многократно опубликовано и широко доступно. При желании с ним легко ознакомиться.
Вот именно эти проблемы и пришло время решать. Выражаясь языком, близким сотрудникам банковского надзора, юридический риск в деятельности банковского надзора Банка России принял критические значения, надо принимать срочные меры надзорного реагирования.
В общем-то, представители Банка России и не отрицают, что субъективизм в деятельности Банка России имел и имеет место. Публично это признано не только в статьях Геннадия Меликьяна и Дмитрия Тулина, но и, например, в выступлении Алексея Симановского (члена совета директоров ЦБ. -- Ъ), которое имело место на ежегодном совещании представителей коммерческих банков с представителями Банка России в санатории "Бор". Но вот выводы из этого факта делаются прямо противоположные тем, которые должны бы из него следовать. Так, например, Геннадий Меликьян видит в этом применении субъективизма положительный эффект, поскольку "большинство банков существенно улучшили свою работу и внутреннюю организацию". Дмитрий Тулин возводит субъективизм в ранг осознанной политики, как это уже указывалось выше.
В чем, на мой взгляд, глубинная неправота лиц, которые отстаивают принципы революционного правосознания и чрезвычайной юстиции, т.е. необходимость отсутствия правовой формализации в действиях надзорного органа? Неправота эта состоит в том, что те люди, которые готовы применять меры чрезвычайной юстиции к кому угодно, не допускают их применения по отношению к самим себе. Когда в 1934 году товарищу Сталину потребовалось предпринять чрезвычайные "надзорные меры" по отношению к населению страны, ЦИК СССР принял постановление, предписывающее дополнить уголовно-процессуальные кодексы союзных республик новыми положениями, руководствоваться которыми было необходимо при расследовании дел о терроризме. Положения были такие: 1) следствие по этим делам заканчивать в течение 10 дней; 2) обвинительное заключение вручать обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; 3) дела слушать без участия сторон; 4) обжалования приговоров не допускать; 5) приговор к высшей мере приводить в исполнение немедленно по его вынесению. Опять же, повторюсь, если внимательно прочитать мой доклад, предъявленный на слушаниях, то окажется, что все эти принципы с пугающей точностью воплощены в надзорной практике Банка России, в том числе и расстрел на месте (сверхзвуковой отзыв лицензии).
А теперь вопрос. Вот интересно, поступились ли принципами прошлые и настоящие руководители надзора, если бы в их дверь постучался прокурор, в портфеле у которого находился бы Уголовный Кодекс 1922 года и Уголовно-процессуальный Кодекс 1934 года? Действительно ли они не потребовали бы гласного и открытого процесса, суда, адвокатов, изучения доказательств, а полностью положились бы на мотивированное суждение прокурора, вооруженного такими замечательными нормативными актами от 22-го и 34-го годов и его оперативные данные?
Если кому-то покажется аналогия слишком вольной (а я так не считаю), то извольте более близкую к нашим процедурам, в которых мы прямо связаны с руководством Банка России. Вы (руководители надзора) принимаете банки в систему страхования, а мы (депутаты) назначаем на должности членов совета директоров Банка России. Вы исходите из того, что вы можете выносить решения о судьбе банков, не обращая внимания на формальности: доказанность вины, объективность доказательств, гласность и открытость процесса. Хорошо. Как должны были бы поступить депутаты, если бы они руководствовались такими же принципами при принятии своих решений относительно сотрудников Банка России? Ну например, в прессе прозвучали обвинения некоторых руководителей надзора в том, что они брали взятки при вступлении банков в систему страхования, следовательно, они являются коррумпированными лицами. С точки зрения, которую вы с таким жаром отстаиваете, этого вполне достаточно для того, чтобы вынести отрицательное заключение о возможности замещения соответствующим лицом должности члена совета директоров Банка России. Выскажи кто-либо из депутатов такого рода мотивированное суждение, вы наверняка напомнили бы нам о существовании презумпции невиновности и были бы абсолютно правы. Именно потому, что депутаты хорошо знают значение этого принципа, никто из них и не думал вменять в вину сотрудникам Банка России голословные утверждения, почерпнутые из газетных публикаций. В комитете банковского надзора, увы, приняты иные принципы.
Тезис о незаконности борьбы Банка России с легализацией и сомнительности права отзыва по этому основанию лицензий у банков
В зачитанном на слушаниях докладе указывалось, что Банк России с точки зрения законодательства о борьбе с отмыванием, незаконно присвоил себе права в этой области. Кроме того, указывалось: право отзыва лицензии по основаниям нарушения банками законодательства о борьбе с отмыванием интегрировано в законодательство очень противоречиво. Такое состояние законодательства выносилось на обсуждение. Дискуссия же развернулась почему-то на тему: должен ли орган банковского надзора заниматься борьбой с отмыванием денег? Дмитрий Тулин именно этим вопросом начинает свою большую статью, а Сергей Игнатьев только этому вопросу уделяет внимание в своем выступлении на слушаниях. Здесь надо вполне определенно сказать, что вопрос этот риторический и совершенно умозрительный, так как законодательство уже содержит на него ответ -- Банк России не должен заниматься этим вопросом, есть специальные ведомства для этого предназначенные. Сегодня вопрос стоит в плоскости исключения противоречий в законодательстве, связанных с регулированием этого вопроса, а вовсе не в сфере необходимости его решения. Я хочу это недвусмысленно подчеркнуть, поскольку втягиваюсь в обсуждение некоторых аргументов моих оппонентов не с целью отстоять законодательно закрепленную точку зрения -- она в этом не нуждается -- а с целью ответить на ряд выпадов, сделанных в неприкрыто двусмысленном тоне.
Прежде всего удивляет градус эмоционального и интеллектуального напряжения в отстаивании необходимости для Банка России быть основным звеном в борьбе с легализацией. Можно подумать, будто надзорному органу предлагают не устранить некоторые противоречия в законодательстве, а принуждают расстаться с честью и достоинством. Можно понять переживания Макара Нагульнова, когда его неправомерно исключали из партии: "Мне жизня теперь без надобностев, исключите и из нее...", ну а в этом то случае чего так волноваться? Ведь в Банке России же нет таких лиц кому "жизня" будет без "надобностев" если они перестанут осуществлять незаконную практику.
Далее, следует указать что при разговоре на эту тему руководство Банка России применяет такие термины как "фиктивные операции" (Сергей Игнатьев), "сомнительные операции" (Дмитрий Тулин), которыми они обозначают такую реальность, которая не является ни преступной, ни даже правонарушительной. Вот это и есть, пожалуй, самое вопиющее проявление революционного правосознания, о котором здесь идет речь. То есть руководители Банка России считают эти операции фиктивными и на этом основании полагают правильным отзывать у банков лицензии. При этом ни закон, ни кто-то другой так не считает. Точно также размышляет и Дмитрий Тулин, только называя эти операции сомнительными. "При идентификации банков, которые сознательно в сговоре с клиентами занимаются сомнительными операциями, органу банковского надзора практически невозможно совершить ошибку -- слишком все просто и очевидно. Главная сложность у Банка России здесь возникает с поиском правовых аргументов для закрытия банков". Каков юридический слог!
Итак, есть операция банка, которая по законодательству не является правонарушением или преступлением. Эту операцию банк совершает по требованию клиента, что является его обязанностью. Банк России хорошо понимает, что все это ненаказуемо. И именно по этой причине он начинает искать основания для отзыва лицензии на осуществление банковской операции. Как-то рационально объяснить эту логику у меня нет никакой возможности, сказать просто нечего. Разве что имеет смысл порадоваться, что Генеральная прокуратура, время от времени проверяющая Банк России, не использует эту логику, а то осуществлять надзор за банками наверное уже давно было бы некому.
Теперь перейдем к содержательным вопросам, которые так любит руководство надзора. С точки зрения целей банковского надзора решающее значение имеет вопрос, является банк финансово устойчивым или нет. В этом плане председатель Банка России в своем выступлении на слушаниях сказал две взаимоисключающие вещи. Первое -- это то, что псевдобанк, который занимается проведением фиктивных операций (читай -- обналичкой), будет существовать вечно, потому что у него никогда не будет финансовых проблем. Второе -- эти банки обманывают государство (осуществляя законные операции), а значит, с такой же легкостью, они обманут и случайных вкладчиков, которые могут в них забрести, что представляет системный риск для банковской системы. Так есть риск или его нет?
Дмитрий Тулин, говоря об этой же проблеме, указывает, что банки, занимающиеся сомнительными операциями, подвержены повышенным финансовым, юридическим и репутационным рискам, но в чем конкретно состоит финансовый риск, отличающий именно эту категорию банков от другой категории, не раскрывает. Я хочу акцентировать внимание именно на этом моменте, потому что он является ключевым для понимания логики действий надзорного органа. Состоит он в том, что Банк России до конца не понимает: есть ли момент финансовой несостоятельности банков, которые подозреваются в осуществлении операций по обналичиванию денежных средств, и если есть, то в чем конкретно он состоит.
Далее. По данным Банка России, в 2006 году у 60 банков были отозваны лицензии на осуществление банковских операций. У 53 из них за нарушения закона о легализации, следовательно, по причинам формально не связанным с финансовой устойчивостью. Если мы допустим, что обналичивающие банки являются финансово нестабильными, то придется признать, что сотрудники Банка России неспособны это доказать, поскольку отзывают у них лицензии по основаниям, не связанным с финансовой нестабильностью (за нарушения 115-го закона). То есть необходимо признать профессиональную несостоятельность сотрудников надзорного органа.
Если мы допустим, что обналичивающие банки являются финансово стабильными, то тогда окажется, что лицензии отзываются у финансово стабильных банков за осуществление законных операций, что едва ли лучше предыдущего вывода. Есть такая пословица -- куда ни кинь, всюду клин. И клин этот образуется по очень простой причине. Банк России просто занимается не своим делом, пытаясь подменять своими действиями работу правоохранительных органов, налоговой службы, таможенных органов (все они упомянуты в докладе председателя Банка России).
Ну и что, победили таким образом обналичку? Вот последние данные Виктора Зубкова (главы Росфинмониторинга. -- Ъ) по этому поводу: он констатирует резкий рост числа банков, предоставляющих теневые финансовые услуги (выступление на IX-й Всероссийской банковской конференции, посвященной роли банков в борьбе с легализацией). А можно ли вообще прекратить обналичку таким образом? Думаю, что нет. Если человек во время совершения преступления дышал, то мы его должны наказывать за совершение преступление, а не за то, что он при этом дышал. Если мы будем наказывать за дыхание, то в круг наказуемых попадут все, кто это делал, а преступность останется нетронутой.
Теперь о том, что надо делать и как бороться с теневыми финансовыми потоками. Самое простое и очевидное, что просится в качестве панацеи в борьбе с этим злом -- это признать "обналичивание" денежных средств правонарушением или даже преступлением. Но полагаю, что эта мера как раз и будет из разряда "запретить дышать". Дело в том, что проблема всегда будет состоять в том, что невозможно провести водораздел между "нехорошим" обналичиванием и "хорошим", между "нашим" обналичиванием и "ненашим".
Выход в таких случаях всегда только один -- борьба с самим преступлением, а не сопутствующими ему добросовестными и законными действиями. Теневой финансовый поток где-то возникает и где-то оканчивается. В этих пунктах находятся организации, люди, материальные средства. Это и есть предмет для оперативной и следственной работы. Эти два пункта связаны с банком, который в целях борьбы с преступлениями выступает в качестве идеального информационного звена. В этом и есть его роль в деле борьбы с легализацией -- фиксировать информацию и предоставлять ее надлежащему органу. И уже дело правоохранительных органов -- грамотно реализовывать полученную информацию.
Тезис о необходимости выделения надзора из структуры Банка России
Этот тезис нашел самый живой отклик у моих оппонентов. Геннадий Меликьян считает, что для перемен нет подтвержденных практикой аргументов, а Дмитрий Тулин полагает, что выведение надзора из структуры Банка России явится апокалипсисом локального масштаба. Так есть аргументы или их нет? Думаю, что в ходе дискуссии их было высказано с избытком. Руководство Банка России показало и доказало, что идеологическую позицию, которую отстаивает Банк России в сфере надзора, можно выразить короткой фразой: мы карали, караем и будем карать банки незаконными методами за вполне законные операции и действия (помним итоговый счет 53 из 60).
Ситуация непонимания основ законности заходит настолько далеко, что Дмитрий Тулин, оправдывая действия Банка России, сравнивает двойные стандарты в действиях Банка России с двойными стандартами в деятельности американского правосудия 30-х годов прошлого столетия. Как известно, Аль-Капоне осудили не за осуществление теневых операций, а за неуплату налогов. Этим он находит оправдание действиям надзорного органа в международном опыте. Как-то странно, что Банк России любому проявлению со своей стороны субъективизма и произвола находит международно-правовое оправдание, неужели в западных правопорядках так плохо с обеспечением прав? В этом примере Дмитрий Тулин не видит самого главного: Аль-Капоне был осужден за реальное, а не мнимое преступление, одно из многих, которые он совершил, и единственное, которое сумело доказать американское правосудие. Банк России действует обратным способом, он карает банки за законные деяния, объявляя их незаконными.
Каков вывод? Созданная система надзора принципиально не видит различия межу законом и беззаконием, ее организационная структура "заточена" на применение неформальных методов борьбы с банками, а кадры обучены именно этим методам. Субъективизм, произвол, "двойные стандарты", коррупция признаются руководством Банка России (коррупция -- только бывшим зампредом, но тем ценнее признание). Субъективизм, произвол и "двойные стандарты" открыто возводятся на уровень официальной надзорной идеологии, и никаких проблесков отхода от этой политики не видно. Какие еще нужны аргументы для радикального реформирования надзора?
У революционного правосознания как принципа социальных отношений, который имел место в революционные и постреволюционные годы, есть родной брат -- принцип правового нигилизма, который в более спокойное время замещает старшего брата. Болезнь характеризуется глубинной ненавистью к праву, любым формальностям, неприятием юридических процедур, скрытностью и отсутствием гласности, желанием все решить так, как кажется правильным, а не как предписано законом.
Позиция суда
И, наконец, последнее. У Банка России есть "козырная карта" в поддержку собственной позиции -- это судебная статистика. Нет такого представителя Банка России, который в ходе развернувшейся дискуссии в подтверждения верности своей позиции не сослался бы на то, что судебная статистика по спорам с банками складывается в пользу Банка России. Надо же, когда это необходимо, вдруг дружно вспоминают о наличии регулярного юридического процесса, о доказательствах, формальностях и т.д. За этой гордостью скрывается такая позиция: если мы выигрываем большинство судов, то значит, действуем правомерно и добросовестно.
В этом пункте дискуссии, господа, я призываю оставаться взаимовежливыми, ибо как вы прекрасно понимаете, это не ваша заслуга, а наша недоработка. В ходе состоявшегося задолго до парламентских слушаний круглого стола на тему посвященную банкротству банков и становлению системы страхования вкладов (22.06.2006 г.), представителями судебной системы были вполне четко обозначены проблемы законодательного регулирования, которые мешают эффективному восстановлению справедливости в делах об отзыве лицензий и вступлении в систему страхования вкладов. То есть нарушение принципа справедливости зафиксировано объективно как представителями научных кругов, так и практикующими судьями. К нынешнему моменту мнение юридической общественности вообще и судейского сообщества в частности по этой теме многократно опубликовано и широко доступно. При желании с ним легко ознакомиться.
Вот именно эти проблемы и пришло время решать. Выражаясь языком, близким сотрудникам банковского надзора, юридический риск в деятельности банковского надзора Банка России принял критические значения, надо принимать срочные меры надзорного реагирования.
